О фонде | Отчеты о деятельности | Реквизиты | Форум
Отказники - Волонтеры в помощь детям сиротам 
 МЕНЮ
 О нас
 Как помочь
 Мы помогаем
 Волонтерам
 Дистанционные курсы
 Библиотека
 Благодарности
 Друзья и коллеги
 Отчеты
 Форум

 ДЕТИ ИЩУТ РОДИТЕЛЕЙ
   - Дети
   - С чего начать
   - Психология
   - Закон

Консультации по вопросам семейного устройства

Ответы на вопросы по семейному устройству

 ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Klukva Severnai

Мне звонят очень много приемных родителей. И они задают, как правило, один и тот же вопрос: "Кого нам взять, как Вы думаете?" или "А этот ребенок будет ходить? Ему нужна семья?" И в этот момент, когда родители, затаив дыхание, ждут моего ответа, мне становится так страшно, как никогда в жизни н...

Читать полностью...


КОНТАКТЫ
Наш телефон(495) 789-15-78
Написать письмоinfo@otkazniki.ru
Наш Живой ЖурналНаш Живой Журнал
Мы в ТвиттереНаш твиттер
Страничка в FacebookСтраница в Facebook
Группа ВконтактеГруппа Вконтакте
Наш канал на YouTubeНаш канал на YouTube
Мы в InstagramМы в Instagram
Мы в Google+Мы в Google+
Мы в ОдноклассникахМы в Одноклассниках



ИТОГИ АКЦИЙ

Отчет по мероприятию в гипермаркете Глобус.


 Интервью

07.08.2007г.

Интервью с Марией Терновской, директором Детского дома N 19, перепрофилированного в новое учреждение, на базе которого работают службы по социальному патронату и семейному устройству детей на патронатное воспитание.

На базе проекта работает благотворительный фонд и центр подготовки специалистов «Наша семья».
Служба по устройству в семью существует на  базе этого детдома с момента его основания в июле 1994 года.
Мария Терновская и пятьдесят ее сотрудников отстаивают и внедряют в  жизнь идею патронатного воспитания детей,  нуждающихся в помощи  государства.

- Чем занимается ваша служба?

- Наше учреждение является государственным детским домом и занимается помещением детей в новые семьи и сохранением их в кровных семьях. Патронатное воспитание, как мы его понимаем и как это определено в законе, это не форма воспитания детей в детском доме. Это форма устройства детей в семьи при четком разграничении прав и обязанностей патронатных воспитателей и службы, которая им помогает.

Дело в том, что патронат - это и форма устройства детей в семьи, и система работы с ними. Важно понять, какие укаждого конкретногоребенка потребности и что для этого ребенка лучше, какая семья.

Мы считаем, что в системе семейного устройства должны быть специалисты, которые каждый со своей точки зрения попытаются понять ребенка. Это и врачи, и психологи, и социальная служба, которая должна раскопать всю историю его жизни и найти родителей. Может быть, для какого-то ребенка лучше вернуться к своим родителям, если это еще возможно. На этот счет должны быть профессиональные выводы и решения.

Кроме того, нужно попытаться встать на точку зрения тех людей, которые берут детей. Ясно, что человек, почитав жуткие истории на вашем сайте (www.otkazniki.ru) и посмотрев на брошенных детишек, может сразу мотивироваться. У него возникнет естественное желание пойти, помочь, что-то сделать. Тут могут быть непродуманные решения – и в то же время, это хорошие, нормальные, естественные реакции. Вопрос дальше следующий: насколько это желание может быть совмещено с реальными возможностями, которые есть у этого человека или у этой семьи. Это не касается материальной стороны вопроса, это касается чисто человеческих возможностей и способностей, компетенции по воспитанию чужого ребенка. Мы считаем, что это совсем не то же самое, что родить своего ребенка и воспитать его. Это особое дело. Оно вполне реализуемо при определенных обстоятельствах.

Решающее из этих обстоятельств – наличие квалифицированной, профессиональной помощи людям, которые берут чужого ребенка или нескольких детей. Мы такую помощь как раз предоставляем и делим с новыми родителями, патронатными воспитателями, ответственность за успех этого дела. 

- Как на практике происходит разделение ответственности между патронатной семьей и службой?

- Мы юридически простроили отношения службы с семьей. У нас в договоре четко написано, что делает семья, а что делает служба, где предел компетенции семьи, а где предел компетенции специалистов. В каждом конкретном случае мы договариваемся, кто из нас что делает.

Последовательность такая: одни специалисты квалифицируют потребности ребенка. Другие отдельно занимаются только родителями, пытаются подготовить их к этой роли, объясняют, в чем специфика «приемности», чем это отличается от обычного родительства.

Затем мы выбираем семью по совместимости, стараясь избегать каких-то явных несовпадений. Например, совершенно неспортивного ребенка не помещать в семью спортсменов, для которых победа на олимпийских играх – это цель жизни. Если они возьмут такого ребенка, для них это крах всех родительских ожиданий. Безусловно, есть интуиция, есть высшие соображения, которые тоже играют роль. То, что мы делаем - это взаимный интуитивный выбор, основанный на научных знаниях о ребенке и о семье.

Дальше мы садимся с этими людьми и говорим: вот данные наших специалистов, этот ребенок такой, у него такие-то проблемы, и с ними, как мы понимаем, лучше справляться вот так. В этом диалоге становится ясно, могут ли они это сделать самостоятельно. Окончательный вердикт за родителями, они сами решают, какие потребности ребенка они обеспечить могут, а в чем им нужна помощь. И тогда мы договариваемся о том, что мы делаем совместно, что делаем только мы, а что делают только они. Это ложится на бумагу и в договоре формулируется, кто из нас что делает.

Естественно, семья отвечает за жизнь и здоровье, вызывает скорую помощь, если не дай Бог что, подписывает согласие на экстренную операцию. Семья отвечает за любовь, за чувства. А что касается вещей, связанных с обеспечением потребностей развития - этим занимается служба. (Иногда, например, требуется подобрать форму обучения не ту, которую идеально хотелось бы, не гимназию с пятью языками, а коррекционный класс в обычной школе. Потом из коррекционного класса можно выползти на какую-то нормальную форму обучения и уже заняться чем-нибудь еще.)

И вот начинается проживание жизни вместе с этой семьей. Обычно в процессе первоначальный договор пересматривается и какие-то функции службы передаются семье. В нашем совместном протоколе – у нас есть такой план развития ребенка, то, что мы ежегодно утверждаем на совместном консилиуме вместе с семьей – определяется задача на следующий год: что будем делать мы и что ожидается от семьи. Мы прилагаемся к ребенку как некий ресурс, который может быть востребован и не востребован, в зависимости от того, что может сама семья и что нужно ребенку.

- Насколько такая форма работы успешна? Какой процент детей удалось устроить в семью? 

- Мы работаем с детьми уже больше десяти лет.  Первого ребенка мы поместили на патронатное воспитание 1 июля 1996 года,   за это время через нашу службу прошло около трехсот детей.  Из них мы не смогли помочь пятнадцати. Это 5 процентов. То есть, 95 процентов детей либо ушло к себе домой  (таких детей пятьдесят),  либо были помещены в новые семьи.

- А те дети, которым не удается помочь? В чем здесь причина?

- Бывает, что у ребенка есть субъективные серьезные проблемы, связанные с расстройством привязанности. Есть дети, которые очень сильно пострадали и не могут ни к кому привязаться. И жить с этим очень сложно. Есть сложности, связанные с развитием, есть пограничные состояния и всякие характерологические особенности, как мы их называем. Это не генетические вещи. Генетика тоже иногда проявляется, но мы это наблюдали всего в одном или двух случаях.

Есть и другие объективные вещи, которые могут повлиять на то, что ребенка могут вернуть из новой семьи. Бывают случаи болезни, смерти, разводов, каких-то других катаклизмов в семье, и иногда это приводит к тому, что семья не может воспитывать ребенка дальше. Если бы это был свой собственный ребенок, он бы оказался  в детском доме  в такой ситуации. Бывает такое. Нельзя застраховаться от всего в этой жизни. Нельзя сказать, что даже эта профессиональная система будет защищать от возможных возвратов. Какой-то процент возвратов будет всегда.

Вопрос,  что будет с теми людьми, которые в такой ситуации оказались: с родителями, для которых это тоже травма, и с детьми. У нас были случаи возврата детей, но большая часть из них устраивалась снова в семьи. У нас были восемь детей, которых перемещали несколько раз, и во всех этих случаях это было расстройство привязанности. А некоторые из них попали к нам после отмены усыновления. Причем это происходило очень травматичным путем. Их усыновили во младенчестве, а потом усыновители начали избавляться от этих детей путем помещения их в психбольницы. Одну девочку помещали в психбольницу, чтобы доказать, что в том, что от нее отказываются, виновата она, а не приемные родители.

Но даже из этих восьми  детей, которые были сильно травмированы и неоднократно перемещались, половина все-таки сейчас живет в семьях.  Вторая половина выпускается из детского дома, но выпускаются они  дееспособными людьми,  которые могут за себя постоять. Это не просто детдомовские дети. У них был какой-то опыт воспитания в семьях, у них сейчас есть возможность жить в семейной группе нашего детского дома – это совершенно другая ситуация. Их травмы проработаны, они к себе хорошо относятся.

У нас есть неудачи  - и таких базовых неудач у нас всего три. Здесь сложились вместе разные обстоятельства: проблемы, связанные с детьми,  проблемы, связанные с новые семьями,  с кровными семьями были очень травматичные ситуации, например, жестокое обращение с детьми в раннем детстве.  И так получилось, что из трехсот троим мы, я считаю,  не помогли. Выше головы не прыгнешь.

- Есть какие-то острые моменты, общие для всех семей, берущих детей на патронатное воспитание?

 

- Наши психологи разработали систему адаптации детей в семьях, в которой выделяются несколько основных кризисов. Они есть абсолютно у всех, это не зависит от формы устройства. 


Первый кризис называется «Развенчивание идеализированных ожиданий».  Это когда  заканчивается медовый месяц и наступает правда жизни. У любых родителей в голове есть идеальный ребенок, какого бы они хотели иметь.  Им кажется, они его посадят  на стульчик, бантики завяжут, и он будет сидеть на этом стульчике. А когда он начинает вдруг вскакивать и бегать вокруг со страшной скоростью, и при этом тут же развязываются все бантики, ломаются все стульчики, бьется вся посуда, то оторопь берет: а что это такое? Я этого не хотел! Я хотел совсем другого!  И у ребенка та же ситуация. Он тоже, на самом деле, имеет некий идеальный образ,  который, возможно,  не вербализован, но  существует на уровне ощущений, на уровне подсознания.  Если у ребенка было хоть какое-то взаимодействие со своей собственной семьей, со своей мамой, то он, на самом деле, хочет свою маму. Даже если она была только в первый год жизни и носила ребенка на руках, это осталось в подсознании, и биологическая связь все равно существует.  И ребенок хочет свою маму, но чтоб она была здорова, чтоб его любила и была всегда с ним. Придя в новую семью, ребенок  фактически отказывается от своей собственной.  И когда он это понимает, начинает осознавать, что рядом – не его мама, пережить это достаточно сложно. И реакции могут быть самые разные.

Первый кризис происходит обычно в течение первых нескольких месяцев после помещения в семью, и с ним наиболее просто бывает справиться, потому что в этот момент семья еще  в очень тесном контакте с нашими службами.

Я вообще не представляю себе, как  это происходит у тех, кто лишен такой помощи! Как я понимаю, у каждой семьи, которая берет ребенка, первый год должен представляться сплошным адом, даже если берут совсем маленьких детей. А если некуда прийти и не с кем вообще про это  поговорить, как-то выплеснуть все это и вместе пережить, я не понимаю, как вообще с этим можно справиться, честно.

То, что мы наблюдаем у всех людей в первое время - это очень острые реакции, причем и у ребенка, и у родителей. Люди иногда просто не понимают, почему он себя так ведет, этот ребенок. Я его всей душой хочу полюбить, а он полюбить себя не дает,  как будто делает все назло так, чтобы не дать себя полюбить.


Есть еще второй, собственно, адаптационный кризис, когда возникает, во-первых, простройка отношений и границ, а во-вторых, идентификация ребенка с семьей и он пытается понять: чей я? вот этих родителей? или я принадлежу к своей собственной семье?  Это происходит обычно трижды: как правило, в течение первого года-двух в новой семье возникает основной адаптационный кризис, потом  -  в подростковом возрасте (и тяжело, когда они накладываются друг на друга), и,  наконец, перед выпуском – то есть, перед совершеннолетием, когда формально обязанности патронатных воспитателей заканчиваются.

 

- Патронатное воспитание заканчивается, когда наступает совершеннолетие. То есть, получается, что  ребенок воспитывается в семье, но, если он не усыновлен, эта семья не имеет прав на него, а он не является ее полноправным членом?

 

- Мы добиваемся в первую очередь  качества отношений, того, чтобы были сформированы привязанности в новой семье, мы вместе проходим через трудные ситуации, чтобы люди могли принять и полюбить друг друга. Но вы правы, патронат заканчивается в 18 лет, юридические отношения заканчиваются.  То же самое происходит при опеке и в приемной семье, это полная аналогия, там тоже до 18 лет. До бесконечности, на всю оставшуюся жизнь – это называется усыновление.   Если для кого-то это важно, можно перейти к этому усыновлению. Но ведь когда заканчиваются юридические отношения, личные отношения не заканчиваются.

 

- То есть, вы хотите сказать, что окончание юридических отношений не мешает воспитанникам уже взрослыми людьми приходить в эту семью…

 

- Так они там и живут! Если возникли уже семейные отношения, отношения любви и привязанности, они живут в этой семье и, естественно,  воспринимают патронатных воспитателей как родителей. Хотя у них нет никаких правоотношений, например, у этих детей нет обязанности содержать родителей в старости.  То есть если приемный, опекунский или патронатный ребенок не захочет содержать приемную маму, опекуншу или патронатную маму в старости, она на него в суд подать не сможет, потому что у нее никаких прав на этот счет нет. Но если они действительно любят друг друга и у них нормальная семья, этот ребенок автоматически, наверное, это будет делать. Может быть, это свойство русского характера, я не знаю. За рубежом как раз все очень утилитарно. Они до последней точки доходят в этих юридических вопросах. У нас люди устроены по-другому.

 

Поэтому человек, который взял ребенка на патронатное воспитание, к его 18 годам оказывается перед дилеммой: предположим, я буду сейчас добиваться усыновления, чтобы меня этот ребенок содержал в старости, но тогда этот ребенок потеряет льготу на поступление в вуз. Стоит это делать или нет? Все стоят перед таким выбором.  Если бы усыновленные дети имели такие же льготы, как приемные, я думаю, было бы огромное количество усыновлений в 18 лет.

- Как, по-вашему, можно решить эту проблему законодательно?

Я бы по-хорошему  всех этих детей в правах уравняла  - и усыновленных, и взятых в опеку, и воспитанных в патронатной или приемной семье.  Мы ведь говорим  про статус ребенка, верней, про статус его собственных биологических родителей:  если они не могут воспитывать ребенка по объективным причинам и он остался без своей биологической семьи,  это уже какое-то особое качество. Если это качество присутствует, у ребенка должны быть определенные гарантии, или если хотите, «алименты» от государства.

Это может быть выражено и в денежном выражении, и в льготах, прежде всего, льготах по обучению. С обучением, в основном, и проблемы.  Ребенок, который усыновлен, в предыдущей жизни все равно пострадал.  Если он первый год жизни был без матери, у него не сформировались определенные отделы мозга. Если ребенка усыновили в чуть старшем возрасте, он до этого находился в ситуации отвержения, либо какое-то насилие было, либо неадекватное отношение к нему его собственной семьи – он тоже пострадал.  И у него могут возникать объективные проблемы, связанные с дальнейшим обучением. Почему, спрашивается, его нужно лишать этих льгот?  У таких детей есть объективные проблемы, связанные с их прошлой историей. В семье большая часть из них решается,  в первую очередь, это привязанности, здоровье, восполнение пробелов в образовании, но часть учебных проблем остается и для этого ребенка нужно сохранить определенные условия, чтобы он мог получить то образование, которое он без этого не получит.

- Если патронатная система так эффективна, если с ее помощью удается помочь абсолютному большинству детей – почему не создать ей режим благоприятствования и не ввести ее повсеместно?

 

- Сейчас в общественное сознание активно внедряется мнение, что дело семейного  устройства – это дело исключительно граждан. Иногда я участвую в телепередачах, куда приглашают директоров детских домов и спрашивают: «Скажите, граждане стоят в очередь за детьми?» «Нет» говорят они, «не стоят». И из этого делается вывод, что народ не хочет брать детей в семьи. Что с этим сделаешь? Не хотят люди  - и не берут. Предполагается, что людей, которые хотят взять детей, нет, а если они есть, то это такие герои, одиночки, достойные медалей и памятников. Это очень удобная позиция, которая оправдывает бездействие органов власти: коли сказали, что надо отдавать детей в семьи, будем отдавать, но отвечать за последствия мы не будем.  Будут отвечать те граждане, которые берут все это дело на себя и дальше с этим как-то живут.

 

Есть две тенденции. Одна связана с раздачей детей всем желающим: граждане принесли установленный пакет документов и по росту, по весу, как в магазине, выбрали ребенка, взяли, воспитывают, и что там дальше, зависит уже от них.

Вторая тенденция – просто не допускать до устройства детей в семью, оградить все забором и объяснять, что этого делать нельзя, что детские дома – это лучшие места для детей. И все, что говорят про госпитализм, про расстройство привязанностей, что нельзя, чтобы ребенок первый год рос без матери, – вранье. А те, кто говорит про какие-то научные изыскания на этот счет – они просто хотят обвинить кристально чистых воспитателей, которые создают детям счастливое детство, возводят на них напраслину. Это вторая точка зрения. 

 

Но и та, и другая тенденция  сходятся в одной точке: есть некий  интерес в том, чтобы распределение детей в семьи шло кулуарно,  непрофессионально, и чтобы была возможность распоряжаться этими детьми так, как хочется некоторому количеству администраторов. Фактически распределением детей занимается региональный банк данных, а орган опеки, который по закону обязан заниматься семейным устройством,  выполняет чисто формальную функцию, связанную с дачей разрешения на то или иное устройство.  У ряда чиновников есть большое желание сохранить все те учреждения, которые есть, и всячески оправдывать их существование.

Наша деятельность идет  вразрез и с тем, и с другим и поэтому находится под ударом со всех сторон, с каких только можно ждать, потому  что так получается, что мы немножко влезли в дела всех, кто в этом участвует.


Повсеместное введение служб, подобных нашей,  означало бы  слом системы. Процесс принятия решений переносится в профессиональную плоскость. Изъять ребенка из семьи нельзя, не обследовав профессиональным образом ребенка и семью, и поместить в другое учреждение или семью тоже просто так нельзя, не обследовав ребенка и не подобрав семью по совместимости. И делать это должны 50 человек разных специальностей (именно столько работает в нашей службе). Естественно, решение о форме защиты прав должен принимать орган опеки, но участвуют в подготовке этого решения десятки профессиональных людей, а никак не три администратора в органе опеки и не десять администраторов в региональном банке данных.

 

Что касается Москвы, то после утверждения закона о патронате  еще в 2001 году в течение трех месяцев должен был быть принят порядок организации работы по патронатному воспитанию.  Но принят он не был.  Мы считаем, что это было сделано специально, потому что принятие такого документа предполагало бы  повсеместную деятельность в том варианте, который нам кажется правильным – «процессное» ведение ребенка. Тогда ведь неустроенных детей остается очень мало. Если основываться на нашей статистике, получается, что на распределение в банк данных пойдет всего пять-семь процентов детей с особыми проблемами здоровья и подростки.

 

- Патронат неудобен для многих чиновников. Есть ли формальные предпосылки для того, чтобы помешать деятельности Вашей службы?

 

- Сейчас вообще ситуация осложнится тем, что орган опеки из муниципалитета уйдет на уровень субъекта и попадет в руки регионального банка данных, как я понимаю. И как мы дальше будем выстраивать отношения с  органами опеки, я не знаю. Потому что, как нам кажется, региональный банк данных как раз и не хочет, чтобы наша система работала, а поскольку он станет органом опеки, то последняя возможность взаимодействовать на местном уровне, хоть как-то вытягивать этих детей исчезнет.

К тому же, известно, что госпожа Лахова (Екатерина Лахова, председатель комитета Госдумы РФ по делам женщин, семьи и молодежи) является противником патроната и возмущена тем, что регионы, по ее словам, «напринимались тут законов о патронате». Борясь с патронатом, чиновники борются с местными профессиональными службами по устройству детей,  которые мешают администраторам распоряжаться детьми по своему усмотрению. А перевернуть факты, когда на это есть заказ, всегда можно.

 

Вот, например, с чем мы столкнулись, когда нас проверяла наша местная прокуратура. У нас была девочка в детском доме, у которой оказалось огромное количество родственников.  В частности, у нее есть младшая сестра, которая при изъятии детей была в доме ребенка, и нам ее, естественно, не отдали. Мы боролись за то, чтобы ее взять, но нам ее не отдали. По прошествии некоторого времени девочка, которая попала к нам, была устроена в семью. Она уже четыре года как в семье, и там все хорошо. Получить какую-то информацию о ее сестре, которая осталась в доме ребенка, нам не удавалось. Это было просто невозможно. Нам сказали, что она вообще идет на усыновление и, мол, это не вашего ума дело. К сожалению, документально эти разговоры подтвердить довольно сложно. 

 

А потом к нам обратился один дружественный детский дом: оказывается, к ним  поместили эту самую сестру нашей воспитанницы. И мы решили попытаться сделать так, чтобы обе девочки были в пределах нашей юрисдикции и мы бы проследили их контакт. Тем более, была возможность поместить в семью и младшую девочку. Правда, не в ту же семью, где была ее сестра, потому что та семья могла только одного ребенка воспитывать, а в другую.  Девочки ничего не знали друг о друге, потому что от младшей мать отказалась в роддоме. Но мы считали, что нужно их познакомить, простроить отношения, чтобы это стали просто родные люди, пусть даже проживающие в разных семьях. Мы добились перевода второй девочки к нам из другого детдома. Произошло это два месяца назад. Прокуратура получила два личных дела. И вот, с  формальной точки зрения, один ребенок находится в семье уже четыре года, а второй ребенок -  в детском доме. «Как это так? Вы разделили детей», говорят они нам.  Я, честно говоря, чуть не упала со  стула. Мы же наоборот пытаемся их соединить! Нет, говорят представители прокуратуры, лучше бы эти дети вместе были в детском доме, чем эта ваша девочка в какой-то патронатной семье.  Представляете?

Конечно, дети были незаконным образом разделены, но разделяли их не мы, а орган опеки и тот же самый региональный банк данных, который не выписал путевку нам на второго ребенка. Мы могли бы не ждать семь лет, пока эта девочка пройдет все круги во всех этих учреждениях. Она ведь, оказывается,  успела побывать не только в доме ребенка. Сначала она была в больнице, потом в одном доме ребенка, потом в другом, потом в одном учреждении, потом в другом учреждении. Она побывала в пяти учреждениях за семь лет жизни. Если бы нам сразу отдали младшую девочку, мы бы искали семью для двоих. 

 

 

Эта история говорит о том, что вполне могут все это прикрыть, к сожалению. Представят пару таких случаев, и разбираться никто не будет, кто прав, кто виноват.  Есть разделенные дети? Есть. Есть перемещенные дети из семьи в семью? Есть. Никто же не будет смотреть, насколько в результате оказались удовлетворены потребности этих детей. Если на качество смотреть, то, конечно, мы сделали все правильно. 

Как подтверждение этой ситуации, этим летом происходили и происходят буквально битвы за профессиональное устройство детей в семьи. Только в Москве возникло два похожих друг на друга проекта законов об органах опеки, написанных, видимо, одними и теми же лицами, но выпущенных разными структурами. Они сводят патронат к временному  помещению ребенка всего на полгода, ликвидируют уполномоченные службы (т.е. наши службы), все еще более формализуют.
Я не знаю, кто будет брать детей на полгода, без гарантии того, что ребенка можно оставить. И непонятно, как можно заниматься передачей в семью без профессиональных служб. Такое ощущение, что из последних сил пытаются сохранить старый порядок. Очень грустно.

Тем более, что это делается в год ребенка и якобы для «улучшения» работы с детьми, о чем наверх идут соответствующие рапорты. Получается, что и руководство вводят в заблуждение, и детей лишают помощи. Наш проект опять висит на волоске. Единственное, что радует,  -  за десять лет мы все-таки смогли, успели вырастить одно поколение наших детей, 95% из них нашли свои семьи. И мы уверены, что у них будет все хорошо.

 

Новые byn в этой рубрике:

  • 14.07.2008 Беседа с иереем Андреем Пинчуком, воспитателем детского дома семейного типа (Днепропетровская епархия)
  • 28.05.2008 "С тяжелыми детьми можно справиться только в детдоме"
  • [Все статьи...]

    Написать нам

    Сделать пожертвование детям-сиротам
    АКЦИИ

     СРОЧНО НУЖНА ПОМОЩЬ
       Подробнее...
     
     НУЖНЫ ВОЛОНТЕРЫ
       Подробнее...
     

    СИСТЕМА ПРАВОПИСАНИЯ

    Система Orphus

    © Копировать материалы с сайта можно только с письменного разрешения администрации www.otkazniki.ru

     

     

    Rambler's Top100   Проект при поддержке компании RU-CENTER