О фонде | Отчеты о деятельности | Реквизиты | Форум
Отказники - Волонтеры в помощь детям сиротам 
 МЕНЮ
 О нас
 Как помочь
 Мы помогаем
 Волонтерам
 Дистанционные курсы
 Библиотека
 Благодарности
 Друзья и коллеги
 Отчеты
 Форум

 ДЕТИ ИЩУТ РОДИТЕЛЕЙ
   - Дети
   - С чего начать
   - Психология
   - Закон


Консультации по вопросам семейного устройства

Ответы на вопросы по семейному устройству

 ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Klukva Severnai

Мне звонят очень много приемных родителей. И они задают, как правило, один и тот же вопрос: "Кого нам взять, как Вы думаете?" или "А этот ребенок будет ходить? Ему нужна семья?" И в этот момент, когда родители, затаив дыхание, ждут моего ответа, мне становится так страшно, как никогда в жизни н...

Читать полностью...


КОНТАКТЫ
Наш телефон(495) 789-15-78
Написать письмоinfo@otkazniki.ru
Наш Живой ЖурналНаш Живой Журнал
Мы в ТвиттереНаш твиттер
Страничка в FacebookСтраница в Facebook
Группа ВконтактеГруппа Вконтакте
Наш канал на YouTubeНаш канал на YouTube
Мы в InstagramМы в Instagram
Мы в Google+Мы в Google+
Мы в ОдноклассникахМы в Одноклассниках



ИТОГИ АКЦИЙ

Отчет по мероприятию в гипермаркете Глобус.


 Обзор СМИ

09.10.2012г.

Передача "Угол зрения" с Александром Приваловым и Президентом БФ "Волонтеры в помощь детям-сиротам" Еленой Альшанской. Тема разговора - Проект закона о социальном патронате и деятельности органов опеки и попечительства. 

Оценка проекта закона о социальном патронате, прошедшем первое чтение в Думе. Какие поправки необходимо внести в законопроект ко второму чтению? Насколько профессиональны ныне действующие органы опеки?

«Если поговорить с ребёнком, оказывается, что устраиваться он хочет всего лишь в одно место – он хочет домой», - говорит Елена Альшанская, президент благотворительного фонда "Волонтеры в помощь детям-сиротам". Смотрите полностью передачу на сайте ЭКСПЕРТ или у нас на сайте.

 

Текст разговора:

 

— Здравствуйте, господа. Последние недели в центр общественного внимания попали вопросы, которые по-хорошему не должны бы из этого центра выходить. Вопросы сиротства, социального сиротства, вопросы детей, за которыми некому присматривать, за которыми плохо присматривают, жизнь и здоровье которых находятся в опасности, и так далее. Сегодня у нас в студии человек, который профессионально занимается этим кругом проблем, у нас в студии президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская. Здравствуйте, Елена Леонидовна. 

— Здравствуйте. 

— Скажите, пожалуйста, вот, несколько лет назад, по-моему, самые высокие трибуны России, с самых высоких трибун звучали слова, что детские дома — это позор России. Этот тезис остался в силе? 

— Конечно, остался, но, по-моему, это уже не тезис, а некая просто такая маркировка: детские дома — позор России, но пока за этим ничего в качестве реальных действий не следует. 

— То есть никакого серьезного продвижения к тому, чтобы их стало меньше, а те, что остались, стали лучше, вы не наблюдаете? 

— Но вот сейчас у нас пошла некая волна разговоров о том, что интернат-система должна быть в ближайшие годы изменена. Но вот то, что я вижу в качестве шагов, которые предлагаются, подсказывает, что собственно ничего не поменяется. 

— А что за шаги? 

— Ну, у нас самое главное — это попытка гнаться за количеством. То есть первый момент — это снижение неких цифр. Количество детей в учреждениях, количество детей выявляемых, и за этими числами очень часто стоит элементарная история — слияние детских домов, из двух делают один. 

— Но из того, что из двух делают один, получается меньше цифра детских домов, но не получается меньше количество детей. 

— А количество детей у нас однозначно уменьшается в последние несколько лет, и тому есть несколько причин. 

— Демографическая яма. 

— Демографическая яма — одна из них, но не единственная. У нас реально с 2006 года улучшились цифры объективно по семейному устройству детей, прежде всего, цифры опеки. У нас, ну, практически не меняется количество усыновлений, но количество опеки возросло достаточно серьезно. Во-первых, есть ряд регионов, большинство которых подошли к этому с точки зрения всяких мер финансового стимулирования, и там достаточно серьезные деньги даются родителям, которые берут детей под разные формы семейного устройства. Понятно, что больше всего пытаются стимулировать усыновление, например, там, есть… я не буду называть, чтобы люди не побежали просто, у нас есть… 

— Вы считаете, что цифры такие, что люди могут побежать? 

— Регион X за одного усыновленного ребенка 600 тыс. рублей вам дает в качестве единовременного пособия. А регион Y вообще квартиры предлагал раздавать. То есть да, могут побежать. 

— Предлагал раздавать, но не раздавал? 

— Раздавал, нет, раздавал. Я просто не знаю, на каком это сейчас этапе, потому что история, которая началась где-то в 2006 году, когда опять же в самых высоких эшелонах власти прозвучала необходимость семейного устройства как основной тренд, и, действительно, регионы пошли по пути стимулирования семейного устройства, прежде всего, в основном, к сожалению, материального стимула. 

— А разве это неправильно? Разве не должны быть материальные стимулы? 

— Нет, почему, они могут быть. Но, во-первых, они не могут быть единственными. Во-вторых, понятно, что когда вам дают за ребенка 600 тыс., тут уже такая сложная система мотивации возникает, но 600 тысяч-то хочется на самом деле, хочется ли ребенка — большой вопрос. И, увы и ах, людям очень часто не объясняют, на что они за эти 600 тыс. подписываются. 

— То есть не существует никакой даже самой предварительной проверки насчет того, годятся они — не годятся? 

— Слово проверка я здесь не употребляла, я не считаю, что вообще как бы слово проверка правильное. То есть не надо никого проверять… 

— Скажите, как надо. 

— … нужно честно говорить людям, с чем они столкнутся, что их ждет, что это за ситуация, о чем вообще идет речь. Речь ведь не идет о том, чтобы приобрести себе ребеночка, еще как бы удачно простимулированного дополнительными деньгами. О том, что есть дети, которые находятся в чудовищном состоянии, в чудовищном раздрае на самом деле внутреннем, потому что они потеряли семью. Что, скорее всего, в их анамнезе насилие, агрессия, отсутствие как бы нормальных коммуникаций между людьми либо в той семье, где они были, либо в учреждении, в котором они были. Это дети, которым нужна реабилитация, которым нужна помощь. 

— Но ведь это не всякие, видимо, люди и способны ее оказать? 

— О чем я и говорю. Но чаще всего речь не идет о том, что человек обладает чем-то, что выявляется на тестах. Это просто человек, который понимает: я вот готов на это идти, я готов помочь ребенку, ОК, а не то, что я могу приобрести, там, себе дополнительного члена семьи за соответствующее вознаграждение. То есть я понимаю, что деньги тут не сильно причем. То есть человек понимает, что он готов, ему, действительно, нужна эта помощь, voila, пусть она будет, но когда у нас есть один кусочек пазла, а второго нет, то мы в итоге ставим людей в неловкую ситуацию. 

— Понимаю. Вы хотите сказать, что везде ли, в разных ли местах, но есть масса случаев, когда вот эти стимулы сработали неправильно? 

— Конечно, люди просто не справились, но очень часто им стыдно просто признаться в том, что они не справились, и они живут с этой тяжелой ситуацией, и для них виноваты, например, дети, что дети такие, дети плохие, опять же подсунули, да? Был на картинке красивый мальчик, пришел, там стоит улыбается чудесный ребенок, в семью взял, а надо же, он ведет себя совершенно по-другому. То есть если бы людям объясняли, а через что этот ребенок реально прошел, и какая помощь ему нужна, таких вопросов как бы не было, когда родители жалуются, что ребенок себя ведет плохо. 

— А кто мешает объяснять? Кто мешает рассказывать? 

— Низкая компетенция и непонимание этих проблем на всех уровнях теми ответственными людьми, которые в этой сфере защиты прав детства являются главными игроками: чиновники всех уровней, начиная от ведомств, министерств, заканчивая чиновниками органов опеки и попечительства, воспитатели, директора детских домов. У нас, к сожалению, такая история, что у нас информация о том, а в чем проблема, она практически до сих пор никаким образом вслух не произносится. 

— Но вот Вы сейчас произнесли и, на мой вкус, не произнесли ничего революционного. 

— Да, конечно. Но тем не менее даже недавно я читала материалы… например, мы понимаем, что дети прошли через тяжелую травму расставания с родителями, во-вторых, жизнь в коллективном учреждении-то травмирует иногда ребенка еще больше. Ну, тоже элементарные банальные вещи, всем понятно, что если вы в такой ситуации попали не к заботливому индивидуальному какому-то лицу, которое сидит, нянчится, там, вы плачете ему в жилетку, а в армию по сути, где там встал, пошел, поел, учеба, ну, это совсем не та ситуация, в которую нужно ребенку в этом состоянии попадать. Вот даже сейчас же у нас, кстати, одна новелла такая — у нас с 1 сентября все обязаны, практически все, кроме кровных родственников и опекунов, которые уже опекуны, были опекунами, в школы приемных родителей. То есть все новые приемные семьи должны учиться. Чудесно. 

— Это как раз то, чего Вы хотели. 

— Конечно. Только тут мы сталкиваемся с такой историей, что так как, к сожалению, учителя ничего об этой теме не знали до того момента, как их сделали учителями, то чему они учат, совершенно непонятно. Да, понятно, что есть некие регионы, где… 

— А Вас, скажем, не просили попреподавать в такой школе? 

— У нашего фонда нет школы приемных родителей, но у нас есть специалисты, которые наши психологи консультирующие, почти все они в каких-то школах приемных родителей преподают. В Москве достаточно большое количество НКО как-то в эту систему встроилось, я знаю регионы, где, например, была общественная организация, которая, ну, еще до всех этих законов более 10 лет занималась обучением приемных семей, естественно, бесплатно, некоммерческая организация, она была единственная в регионе, там больше никого и ничего не было. И вот, значит, регион написал программу, потому что они теперь будут работать по-другому, они взяли какому-то педвузу заказали программу, чтобы он разработал — подготовки приемных родителей, — педвузу, где люди в глаза не видели, вообще об этой теме ничего не знают. Он эту программу написал, дальше они раздали ее детским домам и обязали их готовить приемных родителей. Я так поинтересовалась, ну, замечательно, наверное же, как-то привлекали к созданию программы обучения вот эту единственную НКО, у которой 10-летний опыт работы, которая реально делает профессионально. Нет. Я говорю: ну, она хоть одна из тех, кто ведет официально эти школы? Нет. То есть вот они там нагородили чего-то свое от педвуза и чему-то родителей учат. Я начала говорить о том, что я читала курс, достаточно такой... Не буду тоже называть, легко можно найти в интернете, дистанционный курс подготовки для родителей, и там про особенности детей, почему вообще есть то, что мы называем словом адаптация, написано, что единственная проблема детей — это, оказывается, то, что у них были плохие семьи. Понимаете? Не то, что вот эта травма разрыва… это тоже проблема, потому что там понятно, что где-то была агрессия, где-то насилие, где-то мало чего было, не то что вообще как бы есть некая проблема, связанная с госпитализмом, с депривацией, с этапом проживания ребенка в учреждении, об этом нет ни слова. То есть понятно, что если это официальный госкурс, нельзя прям так, как им, видимо, казалось… 

— Почему нельзя? Можно. 

— Вот, я тоже не знаю, почему нельзя. Но, видимо, авторам курса казалось, что нельзя называть в качестве источника проблемы саму эту государственную систему. И поэтому получается, что родители получают достаточно недостоверную информацию на самом деле. 

— А сколько длится это обучение? 

— Это у всех по-разному, но в среднем, насколько я понимаю, сейчас где-то месяц-два, где-то даже делают больше, но понятно… У нас же вообще из-за того, что с 1 сентября ввели эти образовательные школы приемных родителей, у нас сейчас «горячая» линия, ну, она так называется «горячая», она не круглосуточная пока, к сожалению, потому что волонтерская, телефон на 8-800, где наши волонтеры отвечают на любые вопросы по семейному устройству, куда идти, с чего начать, что делать если, и сейчас основной шквал звонков связан с тем — из разных, разных регионов, потому что всероссийский, — что люди не могут оформить детей, потому что требуется прохождение школы приемных родителей, которой еще нет. 

— Это очень типично. Это очень типично. Да. 

— Им говорят: мы с октября откроем, или с ноября, вы подождите. Дети должны сидеть в детских домах, а родители, вы подождите, потому что, вот, они еще не успели подсуетиться, и понятно, что в этом смысле… Да, та же история… про патронат, история немножко про это, потому что у нас принимается некое законодательство вдруг резко, а вот что до того нужно подготовить кадры, программы, тех, кто эти программы будет реализовывать… 

— Да-да-да, главное потом, когда это законодательство уже принято, потом начинают говорить, оно побило такие-то горшки, оно раздавило вот такие-то всходы, как будто об этом нельзя было подумать до принятия.

— Вот да, вот это есть некая наша стандартная проблема, когда вот эта степень рисков оценки, во-первых, во-вторых, просто элементарная подготовка. Потому что понятно, что в этой ситуации не может вдруг создаться система подготовки, потому что на бумаге кто-то написал… 

— Сама не получится. 

— А вот, мы, значит, приняли закон, теперь они все обязаны как-то выкрутиться, ну, они выкручиваются. Но результат… слава Богу, за этот период времени, за 10-15 лет, без всякого законодательства самостийно сложились и общественные какие-то школы приемных родителей, в каких-то регионах государственные, то есть что-то было. Но понятно, что этого явно было недостаточно, чтобы резко охватить все… 

— Елена Леонидовна, не могли бы вы привести какие-нибудь цифры, которые дали понятие о масштабах явления? О каком количестве детей идет речь сегодня? 

— Давайте про цифры. Вообще как-то нужно, мне кажется, даже не про сегодня, а откуда, как оно пошло все. У нас идет с 1990-х годов стремительный рост количества детей в учреждениях, лишение родительских прав — это вот такие графики вверх. И где-то… 

— Нет, лишение родительских прав, насколько я смотрел, буквально вчера смотрел, там последнее время она немножко призадумалась. 

— Вот я хотела сказать, и где-то последние годы оно пошло немножко вниз, да? 

— Да. 

— Но тут мы этого не делали, тут нужно считать не по процентам, а по количеству детского населения. Потому что мы говорили про демографическую яму, и я боюсь, это может немножко выровнять. 

— То есть лишение родительских прав в абсолюте стало чуть поменьше, а в отношении к числу детей стало побольше? 

— Нужно это… нет, я не уверена, что побольше. Я подозреваю, что там примерно все время одно и то же, мы просто не считали, но нужно это сделать. 

— Понимаю Вас. 

— Потому что там не такие значительные проценты, они, скорее всего, коррелируются этой ситуацией,  и я подозреваю, что какого-то там такого не случилось прорыва, сильного, по крайней мере. Но есть проблема. Какая? Вот эти лишения родительских прав поползли вверх, естественно, поползла вверх заполняемость учреждений, их в конце 1990-х — начале 2000-х еще достраивали, не хватало; потом мы, во-первых, вошли в демографическую яму, извините, и у нас просто не рождается столько детей, а во-вторых, у нас появились программы по семейному устройству, активно внедряемые, в том числе вот это материальное стимулирование с 2006 года, и дети стали активнее уходить из учреждений. Проблема же на самом деле… у нас, к сожалению, все практически, кто заявляет что-либо о борьбе с социальным сиротством, говорят: нужно устраивать детей в семьи. Вот на этом месте меня начинает подергивать, потому что самый главный вопрос… мы можем, не знаю, если мы можем их постоянно оттуда вытаскивать, а новые туда будут входить, то это бессмысленная история, это бесконечный процесс — перераспределение детей из одних семей в другие через интернат. Если как-то задуматься головой, для чего она, собственно говоря, и есть, то понятно, что самая главная история находится на точке входа — откуда эти дети, как они туда попадают. И об этом очень многие не задумываются. Точно так же, когда мы начинали, мы не думали про родителей. И вот такая иллюзия, что дети появляются в жизни в момент нахождения в больнице или в госучреждении, и тут мы их начинаем куда-то устраивать. Очень часто, если с ребенком, который умеет разговаривать, поговорить, оказывается, что устраиваться он хочет всего лишь в одно место — он хочет домой. И когда к нам стали обращаться какие-то семьи за помощью, мы впервые увидели картинку немножко с другой стороны, оказалось, что это не сплошь наркоманы и алкоголики, дубасящие своих детей дубинами, начиная с утреца и так до позднего вечера перманентно, а очень часто люди, которые просто, действительно, попали в жернова наших социальных перемен и не сумели с ними справиться. И потом опять же второй момент — среди них… очень, большинство этих людей достаточно маргинальны, там, они социально некомпетентны. Тогда возникает очень простая история, а, собственно говоря, зачем нам все эти бесконечные социальные законодательство и компоненты, если мы не защищаем слабых, слабые у нас тут же исчезают, их дети просто переводятся в более сильные и благополучные семьи в качестве, там, родителей… 

— Итак, вы задумались о том, откуда эти дети берутся… 

— Да. 

— … и вам стало понятно, что надо переносить часть усилий туда. 

— Конечно. И вот сейчас я понимаю, что туда надо переносить все усилия, но, к сожалению, пока этого понимания практически нет. Мы до сих пор говорим о решении проблемы интернатов в качестве семейного устройства детей. Когда мы начинаем с конкретными детьми работать, выясняется, что очень многие эти семьи — можно было бы им помочь, и более того, чаще всего не на том этапе, когда ребенка уже отобрали, потому что это уже некая степень деградации, но семья к этому шла постепенно и даже взывала в процессе о помощи, но помощь у нас устроена очень смешным способом. У нас есть социальные услуги. На самом деле, если перечитать закон о социальном обслуживании, ощущение, что попала в сказку, хочу в Советский Союз, читаешь и думаешь: Боже ты мой. И вот это мне сделать, и вот это, и вот это. Но это как бы закон. Потом наша реальность — это центры всякие социальной помощи населению, социального обслуживания, где на самом деле из всего, что там написано, есть некий свой закрытый перечень услуг, что они реально делают вот в этом конкретном месте. Он, там, не знаю, например, из 12 пунктов, совершенно конкретных: отдых в Болгарии (если это Москва), какой-нибудь детский летний, если это для малоимущих и многодетных семей, не знаю, продуктовый набор №2, 50% оплаты, там, за воду и свет, и вот какой-то такой странный набор вещей, где они взяли, непонятно, и почему именно этот. И чтобы в него попасть, в этот набор, еще параллельно вы должны собрать 128 бумажек, что вы как раз та категория лиц, которому вот этот набор продуктовый номер №2 полагается. То есть, во-первых, ваша реальная ситуация никого не волнует, не знаю, у вас может все, что угодно в семье, но вы можете получить отдых в Болгарии или продуктовый набор №2. 

— А если ни то, ни другое вас не спасают — прошу прощения? 

— Да. Извините, а, во-вторых, чтобы даже получить вот это вот, я однажды была вот в этих самых чудесных органах социальной защиты, чтобы мне дали бумажку, что я у них ничего не получаю. И там на стене висели всякие списки того, чего кто и зачем может обращаться и как, и там списки из 20-ти документов, чего принести. Я стояла и смотрела, думала: Боже ты мой, если я была такой семьей в тяжелой ситуации, которая не знает, куда ей мыкаться, вот это все собрать, — это, во-первых, нужно обладать нереальным количеством свободного времени, в разных местах же все берется… 

— И потом нужно иметь некие навыки. 

— Навыки. Чуть ли не юридическую грамотность, высокий уровень социальной компетенции. Понятно, что это — какие семьи? Совсем не те, которые реально в бедственном положении, всякие такие ушлые граждане, которые знают, где что взять и готовы там все 20 справок собрать по этому делу. Ну, понятно, что не только ушлые, есть те, кто стараются, но им тяжело. Потому что в принципе эта система какая-то бредовая. 

— Что делать-то? 

— Вот. И тут возникает та самая идея о социальном патронате, которая собственно реализована в n-ном количестве регионов. Ну, это можно называть по-другому, речь идет о том, что должна быть индивидуальная работа с семьей. В ситуации, когда у семьи есть какие-то проблемы, нужно решать эти конкретные проблемы этой конкретной семьи, а не давать ей список, там, из продуктового набора и отдыха в Болгарии. 

— Секундочку, я не очень понимаю. А кто-нибудь мешает это делать сейчас? Вот, те же самые центры социальных услуг или как они называются? 

— Вообще, на самом деле, если действительно взять и обязать их регламентом делать не вот так, как они делают, то есть перестроить их работу — можно, но это тоже требует неких законодательных изменений. И более того, я абсолютно уверена, что именно они это и должны делать на самом деле. Потому что вот тот закон о социальном патронате, который сейчас на слуху какими-то массовыми демонстрациями и прочими ужасами, на самом деле в нем самая главная плохая вещь ровно одна. Идеи-то в нем хорошие — конечно, нельзя отбирать детей сразу, надо помогать семьям, но он наделяет не только полномочиями, он заставляет работу делать кого? Чиновников. 

— Органы опеки. 

— Органы опеки и попечительства. А почему? 

— И хоть пари держать, со мной в одно Вы слово. 

— Зачем тогда все эти бюджеты на социальную помощь? 

— А Вы когда последний раз видели закон, которые не посвящен одной из двух тем: либо новые полномочия чиновнику Х, либо новые запреты гражданину Y. 

— Еще новый бюджет может быть. 

— Ну, чиновнику Х. Полномочия и бюджет. 

— Конечно. 

— Ну, а где полномочия, там и бюджет. 

— А вот не всегда, к сожалению. 

— Ну так вот, ничего другого они просто не умеют. И, конечно, этот закон дает недопустимые полномочия органам опеки, конечно, с этим законом надо бороться.

— Насчет недопустимые — я бы, извините, с Вами поспорила, потому что они уже имеют недопустимые…

— Мы не успеем. Я знаю, что они уже имеют недопустимые…

— Так там ничего нового-то…

— Есть. Есть.

— Ой, ну, это настолько…

— Есть. Готов показать. Ладно, это на самом деле мелочи.

— Если Вы говорите про нормальные условия жизни и развития, это тупая формулировка абсолютно…

— Ну, она из Семейного кодекса, она там придумана.

— Нет. Она придумана… и они хотят ее в 120-й ввести о беспризорных, о профилактике беспризорности и безнадзорности.

— Вы мне вот что расскажите. Я недавно, как раз когда стал вчитываться в закон о социальном патронате и в окружающие его дискуссии, я с интересом узнал, что патронат зарубили наши уважаемые парламентарии всего три года назад. Три года назад был себе патронат…

— Другой.

— … все было хорошо, нет, пришли Лахова с Крашенинниковым, сказали: не будет.

— Зарубили они другой патронат.

— Какой?

— Патронат над детьми. То есть это форма по сути опеки, когда ребенок проживает в семье патронатного воспитателя, не в своей родной семье.

— Случайное совпадение слова. Понял.

— Случайное совпадение… нет, бывает три вида патроната: постинтернатный, когда сопровождают выпускника, социальный, когда сопровождают семью, и просто патронат, когда ребенок живет в семье.

— Значит, тот зарубили, никто не вспоминает.

— Да. А этого социального и не было, он был только в региональных законодательствах. Но до сих пор есть, например, социальный патронат в законодательстве о патронате Московской области. Он там есть как бы де-юре…

— И как результаты?

— А де-факто я как-то не сильно вижу, что происходит. Почему? Потому что нет технологии работы на самом деле. Там написано, что социальный патронат — это воспитатель, ну как бы человек, социальный воспитатель, по-моему, называется, который приходит в семью, ну, где ребенок в каких-то проблемах, ребенок из семьи не забирается, туда приходит человек, но он нацелен на ребенка, например, у ребенка, там, неуспеваемость какая-то, он с ребенком работает. То есть по сути никакой помощи семье-то он не оказывает. Он там решает какие-то проблемы, которые проблемы ребенка, и семья их решить не в состоянии по каким-то причинам. И в этом смысле это немножко не та история.

— Почему не та? Собственно, ровно и та. Проблемы ребенка, они же и проблемы семьи.

— Да. Но если его полномочия, его возможности — это исключительно работа личная, как бы индивидуальная с этим ребенком, не знаю, по повышению его уровня грамотности или хождение с ним в поликлинику, или еще чего-то…

— А продуктового набора он уже не может?

— В соцзащите семья может пойти и заказать. Но у нас же ситуация-то какая. Чаще всего ребенок в такой семье, потому что у семьи есть какие-то нерешенные проблемы. Вот этот социальный патронат — он на эти нерешенные проблемы семьи не направлен там у нас.

— Я читал, что якобы в нескольких десятках регионов России сейчас проходит якобы эксперимент по социальному патронату (обожаю слово эксперимент), который дает блестящие результаты. Где-нибудь можно посмотреть, что это за результаты? Что это такое?

— Да, другое дело, что, скорее всего, он не связан с законодательством и с таким именем.

— Неважно как… Вот, ей Богу, неважно, как называется.

— Да, вот, смотрите, в Томской области, например, есть такой эксперимент. Мы будем использовать слово эксперимент. Там уже много лет работают по системе, когда семья, которая в тяжелом положении, назначается некий опять же сотрудник, у них, по-моему, даже на базе именно органов опеки и попечительства (но я могу ошибиться), который отвечает за конкретную эту семью и пытается понять, что у нее за проблемы, и дальше есть такая форма работы, принятая во всем мире, единственно возможная в этой ситуации, называется ведение случая. То есть это разница между тем, что у нас соцзащита предоставляет, и ведением случая очень простая. Ведение случая — это индивидуальная работа с семьей, исходя из ее реальной ситуации.

— Ну это, грубо говоря, семейный доктор. Семейный социальный доктор.

— Да. Семейный социальный работник, который при этом сам пытается найти ресурсы и подключить их, которые семье необходимы. Но тут мы опять же сталкиваемся с неким ограничением этой истории. Потому что, ладно, в Томской области, причем там какая-то деревня, где все это происходит, и все друг друга знают, и все живут на одной территории, это работает. Когда мы начинаем говорить о Москве и Подмосковье, мы выясняем, что основные семьи здесь в тяжелой жизненной ситуации — это в основном семьи приезжих, которым негде жить…

— Даже так?

— Ну да, вообще-то, конечно. Но это не обязательно приезжие… почему все… наверное, все сразу думают, что из Узбекистана? Нет, почему, из Таганрога и Рязани.

— Нет, нет, я просто пытаюсь понять. Какие-то истории все время на слуху, они вовсе не обязательно о приезжих, они самые разные.

— Они самые разные, безусловно. Но самая незащищенная категория граждан — это люди, которые переехали, не имеющие здесь прописки. То есть люди, которые из других регионов России, из других стран, мы их даже не будем брать, то есть люди… опять же одна из самых ключевых проблем — это отсутствие жилья, у нас нет никакого, вообще никакого социального жилья для детей с семьями в тяжелой жизненной ситуации. Если семья каким-то образом оказывается без жилья, либо у нас…

— Это, собственно, подкашивает все остальное. Естественно. Естественно.

— Абсолютно да. Поэтому чего вы будете ходить в эту семью? Ну, на улице живет, ну, ходите вы туда, ну, еще ходите. Толку-то.

— Ну, принесите продуктовый набор №2.

— Да. Тогда даже социальный патронат, где в этом законе тоже ни слова не сказано о решении таких серьезных… вот у нас национальная стратегия, которую все почему-то ругают, хотя на самом деле она очень хорошая, там написано, что самое главное — это минимальные гарантии государственные на доступ семей к услугам, доходам. И вот это фраза, которую я просто вызолотила. Что без этого ничего не будет.

— Ну, видите, какое дело, это только декларация — не более того.

— Дальше бы как-то эту декларацию подвинуть в жизнь, потому что у нас, например, половина семей выглядит так, проблемы, откуда они берутся. Это дети, чаще всего дети алкоголиков, наркоманов, то есть эти взрослые, у которых было достаточно тяжелое неблагополучное детство, очень часто выпускники тех же сиротских учреждений, а с ними вообще чудесная история. Потому что у нас есть некий миф, что всем выпускникам дают квартиры, нам об этом говорится.

— Ну, поскольку у нас последняя минута, даже не разоблачайте этот миф. Я думаю, многие знают. Да.

— Ну, в общем, это не так. Чаще всего этих детей возвращают обратно в семьи этих уже спившихся, окончательно лишенных прав родителей, на ту же территорию, где у них еще пять пьющих родственников, и вот тебе твои 8 квадратных метров, строй там свою новую светлую жизнь, дорогой 18-летний человечек. Да, и понятно, что когда мы через 5-10 лет приходим к этим детям, которые уже, естественно, ну, что там, все вечером пьют, а ему что делать?

— Ну, понятно.

— Читать Достоевского на своих 8 квадратных метрах? Мы создаем это неблагополучие бесконечно.

— Ну, вот, видите, господа, из разговора с осведомленным человеком не становится менее тяжелым впечатление от величины проблемы. Проблема огромная. Но становится гораздо понятнее, что есть и разумные ходы к ее облегчению, может быть, частичному решению, а не написание поспешных бумажек, Бог весть, зачем сделанных. Спасибо.




 

Источник: ЭКСПЕРТ. Передача "Угол зрения"

Александр Привалов

 

Новые статьи в этой рубрике:

  • 02.06.2014 «Люди, принимающие решения, не понимают, как живет наше общество» (Газета.ru)
  • 19.05.2014 "Весь этот законопроект — пример большого компромисса" (www.kommersant.ru)
  • 13.05.2014 Госзаказ на сиротские семьи (Газета.ru)
  • [Все статьи...]

    Написать нам

    Сделать пожертвование детям-сиротам
    АКЦИИ
    АКЦИЯ КРЫШЕЧКИ

     СРОЧНО НУЖНА ПОМОЩЬ
       Подробнее...
     
     НУЖНЫ ВОЛОНТЕРЫ
       Подробнее...
     

    СИСТЕМА ПРАВОПИСАНИЯ

    Система Orphus

    © Копировать материалы с сайта можно только с письменного разрешения администрации www.otkazniki.ru

     

     

    Rambler's Top100   Проект при поддержке компании RU-CENTER